В этом году исполняется 10 лет моего окончания духовной семинарии. Уже тогда, во время учебы, у меня было много вопросов к тем, кто меня учил. Я видел многие недочеты образования, организации учебного процесса, но задать эти вопросы было некому. Во-первых, не было принято такие вопросы задавать, а во-вторых, во время учебы за такие вопросы можно было поплатиться исключением из семинарии. Затем началась вторая часть духовного образования - в духовной академии. Но все то, что я заметил в семинарии, не давало покоя. Об этом можно было поговорить только в комнатах общежития или в аудиториях со своими сокурсниками. После окончания академии вопросы все равно остались. И теперь, после нескольких лет, когда утряслось негативное отношении к системе, когда уже можно все более отчетливо вспомнить, можно об этом написать. Это не попытка отомстить. Я опустил все имена и названия. Может быть, эти вопросы будут риторическими, а может быть, на них кто-то ответит из моих бывших учителей.
Сразу скажу, я не знаю о том, как сейчас обстоят дела в наших семинариях и академиях, может быть, там все по-другому, все лучше — я хотел бы на это надеяться. Но цель этой статьи - указать на те некоторые ошибки в системе духовного образования, которые были, с надеждой на то, чтобы они не повторялись.
Духовная семинария
При современной попытке реформы духовного образования напрашивается вопрос о том, что было, что хотятреформировать, из чего хотят что-то делать, что нужно исправлять.
Какое духовное образование было? Как определить его качество? Уйдем от дискуссий на тему, сколько лет должны учиться студенты, какие должны быть программы, учебные дисциплины и пр. По моему личному убеждению, все образование сводится к тому, что говорит преподаватель в аудитории студентам, и что они готовят и читают. Никакие программы или другие административные ухищрения не смогут дать студентам то, что поможет им в их дальнейшей работе.
Я испытывал большой дефицит знания и умений не то что для научной работы - для простого гуманитарного рассмотрения каких-либо вопросов. Казалось, что никто не рассчитывал на то, что мы будем заниматься какой-либо не то что научной работой, а просто работать мозгами. Никто не давал инструментария для самостоятельной работы — никто не учил тому, как работать с источниками, как работать с информацией, как работать в библиотеках, как мыслить структурно, никто не учил критическому мышлению. Большей частью все образование сводилось к начетничеству и слухачеству, когда нужно было не понять что-то, а запомнить. Преподаватель читал в лучшем случае хороший учебник, или, что еще лучше, пересказывал хороший учебник, мы писали за ним — это в лучшем случае. Второй вариант, и самый плохой, — преподаватель читал какой-нибудь не самый лучший учебник, как пономарь в церкви — без чувства, без толка, без расстановки. Приучали больше запоминать, чем понимать. Да, эти бедные батюшки ходили к нам, получая копейки, часто только для того, чтобы их церковное начальство не трогало, для какого-то престижа, но помимо преподавания они должны были еще служить и добывать хлеб насущный для своих семей. Их можно понять — есть приход, где полно забот, а тут еще нужно выкраивать время на преподавание. Какая там работа, какие книги – у них просто не хватало времени и сил на это. Не говоря уже о том, что они не соотносили свое преподавание с реалиями жизни. Часто они и сами понимали, что то, что они дают, далеко отстоит от того, с чем нам приходится столкнуться. Ведь они столкнулись с проблемами, о которых не пишут в учебниках.
За 4 года учебы нас никто не готовил к реальной жизни в реальном обществе. Нам не говорили, в каком обществе мы будем жить, как отвечать на вызовы современного мира. Молчаливо поощрялась информационная блокада и торможение любого развития, перед человеком ставили шоры, чтобы он не думал вообще, чтобы у него был только один путь — рукоположение. И приучали к мысли, что единственная последовательность после окончания семинарии может быть только рукоположение и приход. Не приветствовалось осознанное принятие решения о рукоположении в священный сан. Никто не учил думать, все, все в системе было направленно на воспитание привычки подчиняться приказам. Все настойчиво говорило о том, что конформизм — это добродетель, причем часто требовался вышестоящими от нас даже внутренний конформизм, который приводил к такому явлению, как старперство — таких преподавателей у нас было достаточно, которые "что-то преподавали", причем что преподавать и о чем "говорить" для них было не важно.
На мой взгляд, преподавателям должны хорошо платить, чтобы они не думали, где раздобыть хлеб насущный, и хорошо от них требовать, когда человек будет преподавать свой предмет очень долго. Чтобы начальство прощало ошибки и чтобы поощряло преподавателя к работе, чтобы он написал хороший учебник и книги по интересующим его темам. Другие преподаватели, особенно монашествующие из администрации бурсы, часто видели в таком "преподавании" трамплин к епископству. Редко от кого-то из преподавателей можно было услышать живое слово, когда сам преподаватель был заинтересован в том, что преподавал. Встречались редкие исключения, люди, горевшие своим предметом, желающие днем и ночью рассказывать о своем предмете. За такими учителями бурсаки бегали как за гуру.
Никто не создавал академической среды, среды университета. На мой взгляд, она состоит из предметов обсуждения учащихся. Даже тот маленький опыт учебы, каких-то небольших открытий и находок, и миссионерства где-то (только пару человек из всей семинарии — один из них, мой сокурсник, вел в детском интернате уроки Закона Божьего), даже этот маленький опыт, и тот не собирался. Это было как-то не принято, хотя это составляет основу академического подхода — по крупицам собирать частицы опыта, который затем выливается в книги и исследования. Без письменной фиксации все это остается демагогией и пустозвонством. А так, бурсаки то, что находили, то и впитывали. Семинаристы зачастую читали сомнительную церковную публицистику, читали бредни Воробьевского и Платонова о жидо-масонском заговоре… Я, конечно, не специалист в этом вопросе, но считаю, что Церковь больше страдает не от масонов, а от нерабочей системы образования. Поговорить не о бытовых вопросах и поспорить на темы богословия было почти не с кем. Среди студентов у нас был такой себе "кружок любомудров", но это все были попытки не закиснуть в "системе". За все попытки спорить с преподавателями можно было поплатиться, как я уже сказал, исключением.
Была информационная блокада, которая поощрялась администрацией. Телевизор запрещался, разрешено было радио --- но радио на дешевых приемниках (это фм-станции) в 90-е годы было большой помойкой. Ясное дело, за этим никто не следил --- что там было. Какая разница, запрещено – значит, запрещено, а что там дальше — кому какое дело. Художественная литература молчаливо не поощрялась --- "не духовно", а взамен предлагалась страшная по своим последствиям пуританско-православная культура (о ней ниже), по форме напоминавшая уклад 19 века. Хорошо, что были газеты, но не все их читали при большой загрузке по учебе. По выходе из семинарии у меня был просто информационно-культурный шок --- я вообще не знал, что мир так изменился, и что больше всего страшило - я в этом мире должен был жить и служить священником.
Конечно, один выход в такой ситуации — нырнуть дальше — в духовную академию. И вот таких немного диких, иначе не назовешь, бурсаков рукополагали в священники, которые должны были взаимодействовать с обществом, о котором они давно не слышали, и его, это общество, не видели. Такая зашореность приносила свои результаты --- человек никого и ничего не видел, как затворник, и, конечно, таким запуганным детям можно было приказать идти куда угодно --- и они пойдут. Это же быстрее, чем ждать от них каких-то осознанных шагов. Информационная и культурная зашореность, ущербность в социализации, поражающая недалекость порождали собой жлоба в рясе, для которого нет ничего святого (ведь его, или его товарищей уже с бурсацкой скамьи приучали "врать во благо").
Среди начальства было распространенно сознание некой концепции "духовного воспитания". Т.е. нам все время говорили, что студенты семинарии называются воспитанниками, потому что они призваны быть воспитанными в благочестии и чистоте. Как это работало - я не знаю, знаю только, что у меня отнимались ноги после 6-ти часового стояния в Великом посте, а выйти или сесть было нельзя, хотя сами наши начальники, которые нам запрещали сидеть — прекрасно себе сидели в алтаре. Я понимаю, что начальникам можно больше, но все же… В этом желании духовного воспитания главным провозглашалось внешнее благочестие и ненарушение распорядка, учеба была на втором месте или вообще не могла занимать особое место, ведь "где дух человеческий немощен, там благодать действует", но как-то забывалось о том, что благодать не отменяет элементарной работы, про это как-то не говорилось, было такое чувство, что, по мысли начальства, вроде вся образованность, как чудо — раз! — и появилась…
Более того, подспудным было противопоставление "бездуховному западу" нашего "духовного православия". В системе духовного образования противопоставились два примера: на одной чаше весов был высококлассный специалист-гуманитарий, знающий несколько языков, могущий четко, ясно и вразумительно ответить на любые выпады идеологических и любых других противников Церкви, могущий сориентироваться в современной жизни и, что очень важно, в современном медиа-пространстве, а на другой чаше весов — просто священник, знающий что-то, не наученный учиться, для которого предел мечтаний — хороший приход. До сих пор проректор семинарии в личной беседе заявляет о том, что "мы готовим [только] священников", имея в виду это противопоставление, как будто количество священников спасет Церковь. На мое возражение, что, работая с медиа, с интернетом, или вообще взяв за правило излагать свои мысли письменно и сделав хотя бы хорошее текстовое наполнение сайта семинарии (я не говорю о дизайне, сравнить сайт любой нашей семинарии - и сайт института Фомы Аквинского), семинаристы могли бы сами тренировать свое умение писать, отстаивать свои взгляды письменно, а от этого и устно, — на это мне сказали, что это их, семинаристов, "отвлечет от учебы". В монастыре рядом я увидел много масштабных строек, где семинаристы носят бетон, вообще делают все — так значит, это их не отвлекает от учебы, а писание текстов отвлекает?
Проректор этой семинарии — мой однокурсник, мы вместе учились, обо всем этом, о чем я пишу, мы говорили и обсуждали эти мысли в академических аудиториях, но сейчас он яростно доказывал консерваторскую позицию и обижался на мои упреки в адрес семинарии, что там ничего не делается в отношении миссионерства. Мне было сказано, что у нас в две (!) школы и в два (!) садика ездят семинаристы. Во-первых, это социальная работа, а не миссионерство. Во-вторых, хорош размах! Что, в огромном городе, в котором находится семинария, только два садика и две школы? Конечно, хорошо, что хотя бы это есть, но ведь уже прошло много времени, а такое чувство, что образовательная система еще в советском коматозном состоянии. Миссионерство — это, на мой взгляд, поиск насущных вопросов общества и компетентный ответ Церкви на эти вопросы. Кроме того — что, семинария выпускает "Пособия по современному миссионерству"? Или "Как проповедовать в современно мире"? Все достижения семинарии — это выпущенный неплохой конспект — один за 10 лет. Неужели это вся семинария работала над конспектом 10 лет? Также выходит журнал семинарии. Объем 100 страниц, выход — 1 раз в год. Но там все статьи не о миссионерстве… Я не берусь судить о качестве статей, хорошо, что хоть какой-то печатный орган не дает забывать о необходимости научной работы в семинарии. Но все останавливается только на этом — все, этого и хватит, зачем больше? Хорошая научная монография — это 500 страниц, т.е. чтобы выпустить научный материал в объем одной научной монографии вся (!) семинария работает 5 лет? Если после среднего преподавателя в среднем католическом вузе остается полка книжек — это в порядке вещей, после талантливого преподавателя в этом же университете — шкаф книг, им написанных. На эти возражения проректор начал жаловаться на финансовые трудности, говоря о своей мизерной зарплате, которую не получает даже уборщица в Макдональдсе. Но ведь это позор, не ему лично, а всей системе. Человек должен только на это работать и не отвлекаться на заботы о пропитании. Я сказал о возможности грантов для издания чего-нибудь, на что я получил ответ, что распределение денег (не ним конечно) для семинарии не предполагает финансирования чего-то такого (я считаю, что это просто преступно, имея богатейшую библиотеку, которая есть в этой семинарии, и не издавать труды, которые до сих пор актуальны). В конце беседы мой сокурсник высказал нежелание вступать в дискуссию, потому что как это "он, проректор семинарии, кандидат богословия" будет дискутировать с журналистом? На это должен заметить, что я тоже кандидат богословия, мы защищались вместе в духовной академии, и, в крайнем случае, мог бы ответить анонимно. Да, я прекрасно понимаю, что администрации семинарии просто тяжело физически выжить в наше время, но это не освобождает от ответственности всю систему. И во все заявления, что нет денег, я не поверю — они просто идут не на то. Такая недавняя беседа с проректором семинарии очень перекликается с прошлыми проблемами. Я понял, что в моей родной школе проблемы, которые были тогда, когда я учился, и сейчас - очень похожи
Флагелланство и фискальство
Когда я учился — традиционно было наказывать. Казалось, что администрация вообще забыла о том, что вместе с кнутом есть еще пряник. Редко от кого из преподавателей можно было ожидать не то что христианского, а простого человеческого отношения к студентам. По умолчанию почти всеми преподавателями считалось, что все студенты — это злобные нарушители дисциплины, распорядка и покоя администрации, и они уже "априори" хотят сделать какую-то пакость. Понятно, что 500 человек молодых парней могли вести себя в лучших традициях "Бурсы" Помяловского, и администрация действовала по принципу "акции-реакции", когда сами начальники сами определяли собой правила и закон. Но даже каких-то попыток устроить более человечные порядки — не было. Все управляющие ставили себя на какой-то Олимп власти и с него управляли. Соответственно, не было смысла начальнику жаловаться на самого начальника, ведь правдой и справедливостью в "системе" был он сам. На моей памяти редко кто из администрации соблюдал какие-то человеческие принципы отношения и общения, что не обязательно кто-то виноват уже изначально, что не всегда все бурсаки врут, это нужно хотя бы проверить, а не просто административно бить. Преподаватели, кто не следовал такому, свысока, отношению к студентам, встречали непонимание и оппозицию со стороны большинства членов администрации. Казалось, что нам искусственно создавали бытовые и моральные трудности, чтобы мы безусловно ценили учебу в семинарии, чтобы мы всегда были "должны" системе, и прежде всего "должны" рукоположиться. Эта административная порка ни к чему хорошему не приводила, только озлобляла учащихся.
Кроме того, часто сама администрации поддерживала систему фискальства, устраивала какие-то расследования. Вроде у администрации событий в жизни не хватало, и они себе бурю в стакане устраивали, делая что-то вроде вечного детектива из жизни бурсы, везде видя заговоры бурсаков с целью свергнуть тиранов. Это порождало жуткую атмосферу недоверия и сволочизма, когда самый твой преданный друг мог тебя предать. Конечно, фискалов ужасно ненавидели все бурсаки, это часто порождало жестокость и нездоровые отношения. И некоторых если не физически, то морально били заслуженно или незаслуженно — всех своих сокурсников, кто был в этом только заподозрен — для них наступали вырванные годы. Здоровому взрослению и воспитанию это не способствовало. На эти предательства (подлость) толкала бурсаков администрация, ненавидя фискалов, но пользуясь их услугами. Администрации нужно было завести нормальные отношения, где было бы не выгодно, и "стучать" бы не поощрялось, где была бы выгодна ответственность за самого себя --- товарищ уже большой пусть сам за себя отвечает. А так, против такого страшного прессинга администрации, мало того, что тебя гнобят, так и со стороны своих однокурсников жди подлости --- бурсаки принимали контрмеры — покрывали проступки своих друзей, потому что знали, что сегодня твой товарищ, а завтра ты можешь попасться на мелочь, за которую тебя выгонят. Хотя по молодости не понимали, что все равно тебя же могут выгнать ни за что. Если администрация хотела что-то контролировать, ей нужно было решать эту задачу другими методами, а не тем, чтобы заставить кого-то "стучать".
Прививка от культуры
Самым большим просчетом администрации в семинарии, я считаю, было то, что нас целенаправленно отучали от культуры. Кто-то из приходящих в семинарию уже прочел Толстого и Достоевского — классику, которая воспитывает человека, но было много и тех, кто ничего этого не знал, в таком случае человек только учил те конспекты (30 летней давности), которые нам выдавали как учебные пособия. Все, что было вне традиции православно-окрашенно-лубочного и явно "благочестивого" творчества, объявлялось "мирским" и "не духовным", молчаливо не одобрялось, все должно было быть в стиле Сергея Нилуса. Хотя это лубочно-православная культура не может заполнить место культуры в человеке. Все было направленно на то, что, дескать, молись, псалтырь читай, не нарушай распорядок, учи конспекты — и все. Лишь некоторые из преподавателей с оглядкой на начальство мягко намекали на то, что нужно смотреть немного больше и шире, чем говорят наши убогие семинарские конспекты (которые были напечатаны на печатной машинке еще в советское время), советовали книги не только по богословию, но и по психологии, философии — из стандартного набора гуманитарного преподавания. Ректор семинарии произносил проповеди на тему православия в творчестве Пушкина, но это были редкие случаи культурных прорывов. В большей степени культурное воспитание в нашей бурсе — это было выхолощенная попытка привития пурусно, или пуританско-православной по форме культуры. Начальству это как бы давало "гарантию благочестия" бурсы. Но в действительности, это было иллюзией, потому что такая псевдокультура и не давала основы, и отрезала пути к настоящей классической культуре.
Духовная академия
Академия от семинарии отличалась степенью безнадежности. Если в семинарии нами интересовались для того, чтобы мы порядок не нарушали и стали священниками, то в академии нами никто не занимался. Если в семинарии была цель — стать священником, то в академии цели не было вообще. Никто не понимал, зачем и почему мы учимся.
Ректор академии вел себя довольно странно. С одной стороны, была постоянная речь, что давайте что-то делайте, но другой рукой рубились все инициативы по улучшению уровня образования в академии. Ректор рубил на корню очень многие попытки и начинания какой-то свежей мысли или хотя бы постановки новых проблем из современного мира, а не из книг столетней давности. Была вся та же бурсацкая муштра и начетничество, в некоторых моментах по лучшим книгам --- это зависело от преподавателя --- но все равно безнадежно устаревших. В качестве примера апофеоза самодурства могу привести то, что образованнейший доктор канонического права, очень любивший свой предмет, преподавал какой-то случайный "левый" предмет, а каноническое право преподавал человек ректора – который бубнил по учебнику. Примеров таких административных причуд было масса.
До сих пор непонятно, то ли ректор выполнял чей-то заказ, то ли у него были свои соображения. Ректор не был недалеким человеком – он все прекрасно понимал, но мне до сих пор непонятна его позиция. Вспоминаются два момента, которые могут это прояснить.
Первый. Его речь в нашей академической аудитории не первом курсе. Где он сказал о том, что, дескать, я вас всех хотел бы видеть только на приходах. Подтекстом этого было сообщение: что, дескать, да, богословие, это, может быть, когда-то Церкви понадобится, а пока нужно столбить все места храмами со священниками во всех городах и весях. Когда ректор духовной академии это говорит, то это наталкивает на мысль полного коллапса высшего духовного образования в Церкви. Уже недавно, после нескольких лет отставки и забвения, на каком-то собрании, в качестве приглашенного гостя, он сказал о том, что четко отдавал себе отчет во время своего ректорства — в том, что нужно Церкви. По всей видимости, в Церкви он видел нужными только людей в рясах и с крестами. И началось быстрое испечение священников, не важно как, не важно как учился, не важно каких способностей, главное, что священник или чей-то родственник, или ставленник. К этому конвейеру еще привело и то, что часто священникам нужно было показать епископу, что он имеет высшее церковное образование, и куда за этим? – в академию. Но эта гонка за статистикой превратилась в раздачу бумажек и крестов. В итоге высшее начальство поняло, что такой путь ведет в тупик, и убрало ректора с должности.
Второй момент. Несколько десятков студентов отправились заграницу на стажировку в некоторые лучшие западные университеты. На мое прошение о стажировке для научной работы — моя тема была крайне мало изучена, и для этого нужны были западные библиотеки — последовала тирада ректора, что, дескать, вы попробуете там западных стейков и не захотите приезжать обратно из-за сытой жизни. Придя в аудиторию, ректор продолжил свою речь, сказав о том, что заграницу уехало около 40 человек, и никто не вернулся, говорили, что здесь должны были сделать вторые Афины, и где обещанное возрождение богословской мысли? Позже я узнал о том, что из этих 40 человек не вернулись на родину только 2 (!), все остальные пришли к ректору, а он им прямо сказал, что ему такие кадры не нужны. Для некоторых из них это была трагедия — получив первоклассное образование (некоторые закончили Оксфорд и Кембридж), приехав домой — не получить работу. Некоторые начали от этого пить. Это показывает, что ректору не нужны были Афины, а нужна была еще одна большая фабрика по выпуску священников.
Таких случаев торможения любых инициатив повышению уровня образования было в духовной академии очень много. Пусть простит меня ныне здравствующий ректор, но если ему есть что добавить, он может уточнить свою позицию, если я не прав.
Это была видоизмененная семинария. Большое спасибо, что не мешали идти самому. Единственным спасением в этой ситуации была библиотека. Но вся эта накопившаяся ситуация наводила дикую древнерусскую тоску… Очень бы хотелось, чтобы преподаватели в аудиториях не несли чепуху, а готовились к лекциям в полную меру своих сил и способностей, чтобы среди преподавателей большинство были не серые посредственности, а лучшие умы. Чтобы образование в духовной академии, было таким же престижным, как и образование лучших вузов страны, чтобы выпускники с академическим дипломом могли пойти работать в госучреждения, вузы, и это бы распространило влияние Церкви и укрепило бы позиции Церкви, не только на православное сообщество, а на весь социум.
Все попытки администрации заглушить эти вопросы вызывали в нас сильную оппозицию и желание уйти от всего, оставить этих "дураков в рясах" в обществе самих себя и заниматься настоящим делом. Для многих моих сокурсников этим делом стала забота о жизни прихода, это очень хорошо, но не благодаря системе образования они стали священниками — это очень удручающий факт.
Я провел опрос — у многих моих однокурсников, особенно в академии, была депрессия после окончания. Главный вопрос был: зачем я учился? Куда я потратил свои годы, свои лучшие годы? Ведь мы потратили 8 своих лучших лет молодости, непонятно на что, на просиживание штанов и слушание нередко дураков, у которых была крошка власти, занимаясь послушанием (вкалыванием) на стройке вместо того, чтобы получить заряд на всю жизнь на работу во благо Церкви где бы то ни было: на приходе, в газете, в журнале, в вузе, в школе, в парламенте, в правительстве. Вся система преступно растратила наши молодые силы. Да, мучительно больно за бесцельно прожитые годы, но кто их должен был наполнять смыслом, если я попал в руки системы? Если система сама требовала отдать ей и душу и сердце? И я отдал, и ничего не получил взамен. Получилось, что семинария выродилась из-за своей закрытости в духовно-исправительную колонию для церковных мальчиков. Кто ее превратил в это гетто, или почему так сложилось — я не знаю. Я понимаю, что глупо требовать ответ.
Но я призываю всех учащихся всех духовных учебных заведений: не прикрепляйте шоры к своей голове, не думайте, что жизнь — это только семинария. Жизнь — это работа, решение задач и вопросов, даже если эти задачи не видят наши церковные начальники. Поставьте себе высокие — и в научном, и в духовном плане — ориентиры, чтобы не заболеть болезнью старперства и консерваторства, что может стать приговором для нашей Церкви.
Выпускник безымянной духовной семинарии и безымянной духовной академии
"РЕЛИГИЯ В УКРАИНЕ", 2 сентября 2010 г.
